Жернова аплодируют мука мелется
Воскресенье, 11.12.2016, 07:07
Меню сайта
Мини-чат
200
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Июль 2013  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Главная » 2013 » Июль » 1 » Жернова аплодируют мука мелется
    02:21
     

    Жернова аплодируют мука мелется




    Жернова аплодируют – мука мелется.

    Трем тысячам – пять кусков хлеба.

    Верой жесткой под ноги нам стелется

    Сто первый, заброшенный километр Неба.

    …Все события являются собственностью исключительно героев романа. Любое совпадение с чьей-либо действительностью случайно и ни к чему не обязывает ни близких мне лиц, ни посторонних…

    Автор


    Пролог


    Догорели угольки звезд. Их скрыл рассвет, упавший на землю сигаретным пеплом... Воскреснут ли они с закатом? Неизвестно. Доживу – узнаю. И не страшно тогда забыть дома спички, прикурить можно и от звезд.

    На сером песке сброшенной змеиной кожей лежал вчерашний Я. Я сегодняшний стоял рядом и с тоской смотрел на себя. Мертвая кожа уже не почувствует ни тепла твоих рук, ни влажно-прохладного плена дождя. Развернуться и уйти, переступив себя вчерашнего, я не мог. Это бы послужило сигналом для сотен – сплетающих цепочки пепла в паутину – мертвых суждений. А ведь это – Я! Пусть вчерашний, но это Я!

    То ли от ветра, предсказанного накануне в штормовом предупреждении, но все равно внезапного, то ли уловив нотку сожаления в моем вздохе, силуэт, распластанный на песке, выстрелом протянул ко мне руки. Мои руки. Странно… Ведь я думал, что способность к движению отнята у вчерашнего, оставлены только тоска и следы терний. Уйти и бросить – не мог. Взвалить на плечи? Как нелеп буду я со змеиной кожей за спиной.

    В порыве жалости я бросился вперед, я прикоснулся, и меня озарило: тень…

    – Тень, – сказал я.

    Тенью ты будешь со мной. По ночам ты будешь мерцать глубокими затяжками, пропадая в ритме легких Бога.

    И, быть может, благодаря тому, что сегодня я беру тебя с собой, завтра Он тоже возьмет меня.


    Немного забегая вперед…


    «А помнишь?..»


    Кирилл аккуратно накрыл чашку ладонью, этим он показывал Валерке, что все, хватит. Сердечко уже пошаливает. Действительно, чифирь Чкалов заваривал, как говорится, – змей. Рецепт был прост: в двухсотпятидесятиграммовую кружку высыпалась пачка чая, заливалась крутым кипятком с добавлением ложки сахара, и так – три раза. Змей, вторяк и купец, соответственно.

    – Помнишь, – Кирилл попытался вернуть события прошлого месяца, – как мы с Тормозом тогда лежали?..

    – Ничего не помню, – неожиданно зло буркнул Чкалов. – Вот еще, буду я память засорять. И так полгода дома, полгода там. Уже не поймешь, где дом-то настоящий.

    Кирилл понимал приятеля прекрасно: если он сам ложился в лечебницу по доброй воле (все равно: что дома один, что здесь; в палате хоть общения больше), то Валерку, зачастую не спрашивая его согласия, сдавала мать. Самого Чкалова это совсем не устраивало. Природа его состояний была несколько иной, нежели у Кирилла. Образы, возникавшие в его сознании, не носили такой яркой окраски. В них не было четких, узнаваемых персонажей. Они расплывались мутным шумом по стеклу зрения и слуха. Только иногда в этой неразберихе прорезался конкретный образ. Проявившись, он тут же занимал достойное место в застывшем параде масок. Зато, в отличие от Кирилла, Валерка был куда более живым. Только зачастую не мог сдержать резкости проявления своих чувств и пугал окружающих, ведь о том, что творится у тебя в голове, знаешь только ты сам. Никому другому не дано проникнуть в твою правду и поведать миру о твоем состоянии. Поступки, слова – вот нити твоей связи с окружающим узором мира. Оценивается лишь – вписываешься ты или идешь внахлест.

    – Тебе плохо? Может, ляжешь? – обычно спрашивали Кирилла. А он в ответ кивал головой.

    – Знаешь, что я заметила? Ты в последнее время стал агрессивным. Тебе надо полежать, – так мать ставила Чкалова перед фактом.

    Кирилл чувствовал: несмотря на недавнюю отлежку, собеседник на взводе. Он сам прекрасно все осознает (ну не дурак же, в конце концов), но поделать с собой ничего не может. Это сильнее. А четко угадываемая развязка еще больше заводит, дергает и без того расшатанные нервы. Вечная тайна страха – в его способности порождать самого себя. Поразительная плодовитость, на фоне которой даже крысы выглядят абсолютно фригидными существами.

    – Вообще, что такое память?

    Кирилл по привычке провалился в свою бездну и не заметил, что Чкалов уже довольно долго и горячо что-то объясняет ему. В таком состоянии у Кирилла от человека оставалась лишь картинка, кадр из выцветшего немого кино.

    …– Да, наша память – это ткань. Рваная ткань. Если можно сказать – погребальный саван, – развивал свою мысль Чкалов. – Да-да, не смейся.

    Кирилл и не думал смеяться. Просто в этот момент он попытался восстановить, с чего начался разговор. Чтобы додумать пропущенный кусок Валеркиной речи. В такие моменты он растекался в виноватой улыбке и имел глуповатый вид.

    «А, ладно, черт возьми, надо слушать. Сейчас, – одернул себя Кирилл. – В конце концов, слова Чкалова – необязательно логиче­ское продолжение предыдущего разговора. Все забываю. Мы ведь с ним – два сумасшедших. Какая, к черту, может быть логика? К счастью, от дани этой строгой госпоже мы свободны».

    – Да ты не смейся, – в голосе Валерки уже слышалась явная обида.

    – Да не смеюсь я, – Кирилл чуть было не ляпнул, что просто пытается понять, о чем идет речь, но вовремя прикусил язык. «Действительно, – подумал он, – неизвестно, что больше обидит человека: то, что над ним смеются, или то, что его попросту не слушают. Последнее, наверно, больше. Некоторым лучше быть осмеянными, но замеченными. Неважно, что говорят, лишь бы говорили – вот их девиз. Саван этот душит. Мешает жить. Попробуй вспомнить, что было вчера. Думаешь, получится? Абсолютно нет. Часть будет забыта тобой безвозвратно, ибо ты не придал этому значения в происходящей реальности. Часть ты исказишь сам. Додумаешь, потому что тебе хочется, чтобы так было на самом деле. Услышишь и увидишь не то, что происходит, а то, что тебе хочется, чтобы происходило. Только малая часть истины просочится к тебе. Она твоя, но маловероятно, что именно эта часть будет совпадать с чьей-нибудь еще. Совпадения редки, если вообще возможны. И самое яркое впечатление оставит страх, потому он – единственно настоящий – угроза самому древнему инстинкту – выживанию».

    – Если у вас паранойя, еще не значит, что за вами никто не следит, – пробормотал Кирилл.

    – Что?

    – Да говорю… Ладно, давай еще чифиря на посошок, и я пойду.

    – Загрузил я тебя, – Чкалов улыбнулся.

    – Нет, просто прибило, – соврал Кирилл, про себя добавив: «Конечно, загрузил, до головной боли».

    Валерка выплеснулся, Кирилл задумался. Родился мент, наступила минута, оберегаемая от слов. Теперь они тяготили друг друга. Когда, наспех выпив чаю, Кирилл попрощался и за ним захлопнулась тяжелая дверь, он почувствовал невыразимое облегчение. Он знал: в этот же самый момент за дверью раздался такой же вздох облегчения, как от свалившейся с плеч горы.


    Весна


    Степь за окнами кельи Мефодия сменила один оттенок белого на другой. Степь вообще, как казалось Мефодию, любила белый цвет. В его понимании степь была вечной невестой неба. Меняла только оттенки, в зависимости от времен года это была: разбросанная седина инея, белые кудри снега, развевающиеся поземкой на ветру, серебро подснежников, фата – кружева ковыля и перекати-поля.

    Весна вдохнула жизнь в ветви деревьев, набухли почки, и после первого теплого ливня они готовы были взорваться брызгами молодой листвы. В душе Мефодия творилось нечто подобное – любовь, и имя, выжженное огнем этой любви, – Валентина.

    Сама по себе любовь не была предосудительна, Церковью даже культивировалась – любовь к Богу, ближнему, Отечеству, но любовь монаха к женщине, плотское влечение молодости, прорывающееся сквозь паутину канонов, было преступно.

    Валентина, или, как про себя называл ее Мефодий, Русалочка (такой неземной казалось она ему), была дочерью его квартирной хозяйки.

    …Сырость, с которой Мефодий уже почти год вел ожесточенную войну, в конце концов, победила. К зимней промозглости, забившейся в щели, присоединилась течь на крыше и талые воды в подвале. Мефодий был вынужден перебраться в летнюю кухню к одной из постоянных прихожанок, причем ее дочь сыграла в этом не последнюю роль. Кухня, во дворе большого добротного дома, устраивала Мефодия во всех отношениях. Ему, за зиму привыкшему спать прямо в одежде на деревянном топчане кочегарки, продавленный кухонный диванчик показался теперь пуховой периной. Но не напрасно предупреждали своих собратьев святые отцы древности от телесного комфорта – монаху следует смирять плоть лишениями. С появлением комфорта душа тут же потребовала любви. И не какой-то божественной, абстрактной, а вполне конкретной, не только с красивыми словами, но и с вполне конкретным сексом. Это обстоятельство ввергало Мефодия в крайнюю степень отчаянья. Он-то полагал, что холод и постоянные молитвы убили в нем всякое плотское влечение. Но стоило весне растопить снег снаружи и распространить благоухание зелени, как молодость взыграла в нем с бешеной силой. Под влиянием этой напасти он перекопал весь огород, переколол все дрова своей хозяйки и, взяв благословение у Савелия, начал ходить с «шефской помощью» по старикам. Но ничто не помогало.

    Вечерами влюбленный тупо смотрел в окно. Пейзаж казался нарисованным на стекле, стоило распахнуть рамы – открывалась бездна грехопадения. Даже в том, что называл он ее, простую деревенскую девчонку, не отличавшуюся ни особой красотой, ни умом, – Русалочкой, виделся ему особый тайный смысл.

    Героиня, описанная Андерсеном, погибала телом, возрождаясь духом в вечную жизнь. В случае же с Мефодием все происходило с точностью до наоборот: плоть, взявшая свое, тут же похоронит любую надежду на вечную жизнь. Потерявший ангельский чин Мефодий неминуемо приравнялся бы Небесной канцелярией к ангелам, пытавшимся устроить переворот, со всеми вытекающими из этого последствиями. Он и так уже согрешил тем, что утаивал свою внутреннюю борьбу от Савелия, и исповедь его не могла уже считаться чистосердечной. От чувства стыдливости перед трепетом первой любви, а может быть, из желания разобраться самому со своими страстями, начиналось впадение в прелесть, проявлялось его начинающееся недоверие к Церкви, к ее ритуалам. Однако мысли эти он старательно отгонял и пытался направить бунтующий ум на то, что Сатана именно любовь использует как сеть, улавливающую души. Да и не любовь это вовсе, а постыдное желание блуда. Но стоило ему увидеть Валентину, как опять начинал он верить в свет своей любви. Грязь и свет рвали его пополам, монах и юноша восставали в нем попеременно, и не мог уже Мефодий сказать точно, кто победит в этой войне. В любом случае, как казалось ему, проигравший будет один – он.

    Глава первая. Превращение


    Плотина


    Кирилл сидел на ней, гигантской пломбой вставленной в горное ущелье, по дну которого струились потоки чистой воды и ветра, берущих свое начало среди ледников, утоляющих жажду дыхания.

    Город, лежащий у подножья гор, живет в вечном страхе селя и вынужден отгородиться от этого страха системой ловушек для лавин. Людям гораздо уютнее в облаке ласкового смога, в грязи, слякоти и грохоте машин, в гуле нескончаемых людских потоков.

    Солнце, плохо пробиваюшееся сквозь облака смога, вечный туман, давно с успехом заменило электричество. А травы, щедро расцветившие мое детство так, что их считали чуть ли не сорняками, уже давно покинули эти места. С каждым годом они, не растущие на загрязненной почве, словно заправские альпинисты, поднимались всё выше и выше в горы. Иногда возникало чувство, будто цивилизация загонит их на такие высоты, где они не смогут расти по другой причине, а именно, вечных ледников. Но сейчас это мало занимает меня. Нервно курю, разглядывая Город. Точнее то, что могу разглядеть сквозь призму утреннего смога.

    Город, как и я, оказался в ловушке. Зажатый между горами и степью, он подобен зверю, запертому в клеть. Теперь и я чувствую себя примерно так же. Отношения с Н. пришли к логичному концу. Но это полбеды. Я опять прочно, словно муха в паутине, увяз в наркотиках.

    Снова и снова в памяти всплывал вчерашний день. Грязный подъезд, пропахший кошками и мочой. Именно этот подъезд почему-то был выбран барыгой для обмена кирилловских денег на афганский героин. Хотя другие подъезды вряд ли были лучше и чище. И выбери он другой, Кирилл так же гадал бы – почему этот, а не тот. Но в этом тоже было полбеды.

    Раньше у Кирилла, как бы плохо ему ни было, как бы ни колотил его озноб и ни пробивала испарина, всегда хватало воли донести отраву до дома. И там, в комфортных условиях, под психоделическую музыку принять вожделенную дозу. Так сказать, расширить сознание, погрузиться в объятия медитации. А после… после первого прилива, сводящего с ума кайфа, взять умную книгу и проникнуть в мир автора. Он всегда считал себя принадлежащим к высшей касте. Наркоман? Нет. Он – психоделик. А наркоманы – это отребье, они, вон, по подвалам, чердакам травятся, да там и дохнут. Что дозволено Юпитеру – не позволено быку. Но вчера он принял дозу тут же, не отходя от кассы. А это значило только одно – он дошел. Дошел до точки, после которой начинают выносить из дома вещи и клянчить в долг. Ему, правда, уже приходилось пару раз брать в долг у друзей, но деньги, а не дурь. Потом отдавал. Было стыдно. Однако клянчить дозу у барыги – совсем другой коленкор. Тот сперва напьется сладости унижения, особенно такого сноба, как Кирилл. Где же выход?! Самообман – что смогу бросить сам, как только захочу, просто сейчас не хочу, и есть масса причин, по которым не хочу, – давно уже ушел. Не бросишь. Пытался. Максимум – день, от силы – два, и все. Остался только один выход – отдаться на суд родни и лечиться. Тем более что выплывало еще одно не менее важное обстоятельство – у него появился конвоир. Не галлюцинация, а именно конвоир – Демон.


    Темнело


    Вечер был как вечер. Берег реки, с детства казавшийся чем-то незыблемым и строгим. Жизнь и непослушание природы, ее волеизъявления были подчинены бетонной непреклонности человека. С детства Витька и Дьявол приходили сюда. Каждое лето они, городские жители, проводили у бабушек. Их дома разделяли сто метров вечно слякотной деревенской улицы, что, как ни странно, способствовало сближению.

    Оговоримся сразу: Дьявол к настоящему Самому имел отношение весьма отдаленное. Просто волна мрачной мистики, прочно захватившая идеологическую нишу, освободившуюся после гибели сверхдержавы, мощно потащила за собой песчинки молодых. Разрушение, вседозволенность – одним словом, океан романтики. И ведь столько грязи разлито на берегу. Мазут – неожиданно всплывшей национальной нетерпимости – уже тлел первыми очагами войны. Ржавые консервные банки старых догматов можно было отпихнуть ногой, но только порезавшись, – отсюда вытекала угроза заражения крови с горячкой. Да, мусора было многовато. А океан? Вот он – чист даже в своей грязи. Многие тогда захлебнулись. Ой, многие… Еще больше утонуло на шатких лодках с различными гордыми названиями. Кормчие завозили на глубину и внезапно объявляли о конце – Сусанины двадцатого столетия.

    Так и наш Дьявол – пара книг, широкий ассортимент видеосалонов, специализирующихся на байках о вампирах, оборотнях и прочей нечисти. Добавьте сюда царившую тогда повальную безграмотность в вопросах веры, и получится закономерный итог: во всем, что творится, виноват Предвечный. Кто он такой? Во скольких ипостасях единый? Неважно. Важно, что виноват. Против него кто? Правильно, Сам. Значит нам – с ним. Так, Дьявол, мало разбиравшийся во всех тонкостях политики Небесной канцелярии и ее представительств на земле, стал тем, кем стал.

    Витька – другое дело. Бабушка, сохранившая в царстве воинствующего атеизма православную веру, передала ее внуку. На тот момент он ходил в разрешенную Церковь, имел духовного отца иеромонаха Савелия и как мог старался привести Дьявола в лоно Невесты Предвечного, но все заканчивалось лишь спорами. Так и сейчас, в преддверии темноты, лучшего друга молодежи, вместе с костром из старых ветвей колхозного сада разгорался очередной спор. Вечная битва Тьмы и Света. Дьявол уже несколько раз одерживал в ней кратковременные победы, основанные на врожденном авантюризме Витьки и мрачной привлекательности Самого. Дошло даже до того, что духовный брат Витьки испросил разрешения у Савелия накостылять Дьяволу по шее. Дал тот разрешение или нет – неизвестно, но сам факт просьбы заставлял Дьявола чувствовать себя настоящим Богоборцем и служил предметом гордости необычайной.

    Правда, в последнее время дела Дьявола пошли немного наперекосяк. Возник серьезный конфликт с местной шпаной. Всему причиной была его высокомерность, вкупе с необычайным везением в карты она настраивала только на враждебный лад. В отношениях же с противоположным полом – мрак кромешный. Гормоны тоскливо выли на луну, мешая спать и думать. Да и сатанизм деревенского розливу Дьяволу поднадоел основательно. Сюда же примешивалось чувство все нарастающей тревоги – выяснялось, близкое знакомство с Самим не гарантирует ни избавления от ада, ни занятия там какого-нибудь более-менее приличного поста. Напротив, на последнем Трибунале более тяжкой вины не предусматривалось. И Сам должен был гореть все оставшееся время, то есть вечность, в ранее подчиненном ему ведомстве. В эти тягостные раздумья мягким елеем вплывал голос Витьки, обещавшего бездну мистики, ангельских явлений, а также гарантированный Рай. Дьявол колебался недолго и, наконец, заявил о своем переходе в лоно Невесты Предвечного. Обрадованный Витька тут же вручил ему пояс с девяностым псалмом и объяснил: «От искушения».

    В этот знаменательный момент деревню, находившуюся у подножия гор, накрыл вечерний туман. Друзья, спасаясь от сырости, бросились по домам, договорившись завтра с утра поехать в Собор, купить крестик, иконы, молитвослов – кучу мелких, но необходимых в деле спасения души вещей. Туман…


    Палата


    На нее было грех жаловаться, по меркам этой больницы именовалась бы она ни много ни мало – «Люкс», так как предназначалась для двоих.

    Хотя, по принципам внебольничной жизни, никому бы и в голову не пришло запихнуть в столь малое помещение двоих, но дурдом всегда старается держать свою марку на высоте. Он – враг всякого смысла, в любом его проявлении.

    Сосед Кирилла относился к разряду больных, искренне желающих выздороветь и поэтому постоянно интересующихся текущим состоянием своего здоровья. Врач, по просьбе замученных бесконечными расспросами медсестер, предпочитал держать его вечно спящим. Сами медсестры, как лица прямо заинтересованные, на взгляд Кирилла, несколько увеличивали дозы предписанного аминазина. Сосед был счастлив, он спал.

    Кирилл же был лишен сна и возможности выходить из палаты на «продол». Из-за интенсивного лечения, направленного на благо его рассудка, дико страдало тело, в первую очередь координация. Оставшись в полной изоляции, он был уже готов раствориться в чреве Дурдома, но тут у него неожиданно появился друг…

    Он был несколько странен: ни с кем, кроме него, не общался, да и никто, кроме Кирилла, казалось, его не замечал. Друг (Кирилл даже не знал его имени) обладал массой достоинств: во-первых, никогда не рассуждал о смысле жизни, не жаловался на врачей и молча, не перебивая, выслушивал все от него. Во-вторых, он не курил и не пил чифирь, что позволяло Кириллу экономить личный запас табака и заварки – двух великих валют Дурдома. И, в-третьих, Друг появлялся, когда был необходим, исчезая сразу, как только Кирилл начинал чувствовать первые признаки усталости. Кирилл был благодарен ему, именно он помогал оставаться собой даже здесь. И все-таки друг был странен… Только за неделю до выписки Кирилл наконец разглядел эту его странность. У них у всех здесь были свои странности – именно они являлись пригласительными к столу его величества Дурдома. Но у Друга даже по здешним меркам странность была уж чересчур. У него не было головы…

    Туман…

    Несколько лет назад туман, похожий на тот, что разлит сегодня за окном, вошел в Мефодия и стал преследовать его то запахом ладана, то шелестом старославянской речи, то протяжным отблеском догорающей свечи. В мареве влаги, уже оторвавшейся от земли, но еще не обретшей неба, он отрекся… Отрекся от бунта, который связан был с именем Денницы – первого и, пожалуй, самого великого бунтаря против системы. Пусть даже системы любви…

    Мефодий принял Христа с трепетом первого чувства, с пылкостью ребенка, еще не омраченного житейским опытом. В день, которому предшествовала бессонная ночь, когда выли все собаки поселка, то ли приветствуя его будущее в Боге, то ли отпевая прошлое. Туман стал символом, коему вынужден будет Мефодий прослужить несколько ближайших лет. Туман наполнит собой все, и им будет размыта вера. Туман сотрет грань между реальным и потусторонним, даже любовь будет подвластна ему – он исказит все. Туман заберет достигнутое, подарив то, что еще предстоит найти.

    Туман – скиталец, отринутый и не принятый, еще не проклятый, но уже прощенный. И с того, первого, тумана все последующие разрушают цепь времени, в которой сплетаются люди и события, пространство и даты. Мефодий вдыхал туман жадно, так, словно пил вино или глотал приторный дым кальяна…

    Рассвет

    Наверное, со времен Хомы Брута никто так не ждал первых петухов, и никому короткая летняя ночь не давалась таким трудом. Мефодий проклял по старой памяти все, правда, потом, опомнившись, неумело воззвал к Предвечному о прощении. Короткая молитвенная форма, данная Витькой, не помогала. Вопреки желтеющей листве казалось, на дворе середина марта – под окна Мефодия собрались все коты поселка, а собаки вступили с ними в краткосрочное перемирие. И все ради возможности повыть в палисаднике. К тому же ночь выдалась нестерпимо душная, открытая настежь форточка от жары не спасала, но зато прекрасно пропускала в комнату какофонию звериных чувств. Кроме того, беспокоил запланированный на утро визит в Собор, а также возможная месть со стороны Самого. Оная могла последовать немедленно – в виде свалившегося на голову кирпича, или немного задержаться – Сам был истинным кулинаром, поэтому иногда душам человече­ским подавал месть в исключительно остывшем виде. Но и хорошее, и плохое вечно одинаковы в своей привычке заканчиваться.

    Рассвет. Еще не успел растаять в тишине сиплый крик петуха, объявивший конец звериного концерта, как по слуху Мефодия тонко отточенной бритвой полоснул свист. Витька. Ночной туман растаял клубком сигаретного дыма. Мефодий зябко поежился. Не выспавшийся, промерзший до хрипоты, он меньше всего сейчас был склонен к перемене Богов. Тем не менее, уговор есть уговор. К тому же, Сам предательства все равно не простит – уж точно, поэтому срочно требовалось заручиться поддержкой и поручительством Предвечного. Наперво следовало зайти к Витьке в городскую квартиру, прочитать благодарственный акафист и, естественно, снабдить себя нательным крестом. Своего у Мефодия не было сроду, а Витька имел запас.

    «Квартира завета» расположилась на окраине Города, и от деревни до нее было всего полчаса ходу через нещадно вырубаемые колхозные сады. Как и предполагал Мефодий, каверзы начались сразу. Когда они с Витькой были где-то на полпути к началу «спасения» бессмертной души, над их головами в предрассветном мареве внезапно разорвалась китайская петарда. Случай в общем-то рядовой, но вот незадача – людей рядом не было на километр. Это точно. Чудеса пиротехники появятся только через несколько лет, и это, опережающее время, сравнение придет Мефодию намного позже, а в тот момент ни ему, ни Витьке было не до метафор. Не сговариваясь, бросились они бегом к Городу, к квартире, скрывающей в себе иконы, четки, кресты – чудесные образцы оружия для битвы духовной и для процветания церковного благополучия. И только отдышавшись от незапланированного кросса, друзья обрели способность разговаривать.

    – Ох, зря мы с тобой все это затеяли, – выдохнул Мефодий, – видел, как грохотнуло, а могло и по голове съездить.

    – Ничего, – ободрил Витька, – не попустит Господь. Нет силы у Врага без попустительства, это он тебя за старое держит. Ну ничего, сейчас помолимся – и в Храм. На исповедь.

    Последнее явилось для Мефодия неприятной неожиданностью. Поспешность принятия вчерашнего окончательного решения начинала вылезать боком.

    О церковных традициях Мефодий знал только из советских фильмов, а более отчетливое представление имел по книге «Овод». И, насколько помнилось, там исповедь закончилась для героя огромными неприятностями. Сам факт раскрытия тщательно скрываемого от посторонних первому встречному смущал. Пусть даже он и в рясе… Грешков за Мефодием водилось немало. Помимо покуривания травки, дегустации спиртного, были еще свойственные возрасту и полу занятия, приличными которые не назовешь даже с точки зрения современной светской морали. И вот теперь все это разом он должен выложить как на духу? Здрасьте, мол, нате вам – я, плюс все мое добро. И как мы вам после этого? Но отступать вроде поздно. «Ладно, будь что будет», – промелькнуло окончательное решение, определившее, как показало будущее, известную только одному Богу судьбу Мефодия на ближайшие два года.


    Известка


    Лишний раз, наверно сто двадцатый за день, Кирилл убедился, что в потолке, нависшем над ним, не произошло никаких, по крайней мере видимых, изменений. Трещин не прибавилось. Даже ежемесячная генеральная уборка, и вследствие нее разведенная в беспредельном количестве сырость, на потолке не сказалась никак. Цвет оставался тот же. Соседи справа и слева за время тихого часа также вроде не поменялись.

    Вообще, святое дело – уснуть во время тихого часа. В отделении и так скучно, малоподвижно. Но зато имеются свои, какие-никакие, но развлечения: поход в гости из палаты в палату, аккуратное распитие чифиря, в конце концов, можно с обреченностью робота посидеть в курилке, и пусть никотин давно уже не лезет, а в голове кроме дыма ничего – все равно хорошо. Движняк.

    Тихий час превращал санитаров, и без того не отличавшихся радушием, в настоящих церберов. Лежать – и все. В туалет выйти – не сметь, сесть на койке – запрещено. Не можешь спать – лежи, только ног на пол не опускай. Но когда от лекарств эти самые ноги идут в пляс, а тело выгибается, как угорь на раскаленной сковороде, тут не до сна. Правда, сегодня Бог смилостивился, Кирилл уснул.

    Теперь, проснувшись, первым делом с опаской проверил тумбочку, одну на двоих с Димедролом. Уф, обошлось, все сигареты целы. Воровство было повальным, не со зла и без преступного умысла. Слишком высокая плотность двинутых на один квадратный метр проживания. Эдакая вынужденная клептомания – обычное дело.

    Димедрол еще блаженно посапывал. Он только вчера вернулся из двухдневного отпуска домой, и умудрился протащить в палату немереное количество одноименных таблеток, так что ближайшие дня три-четыре будут для него раем.

    Второй же сосед, наоборот, проявлял небывалую активность. Маленький, плотный «принудчик» по кличке Круг, с вечно улыбающимся лицом, с глазами, смотрящими прямо на тебя и одновременно видящими все вокруг. Владелец Енота. Этот самый Енот только что вернулся и что-то жарко рассказывал Кругу, отчаянно при этом жестикулируя. Была у него такая особенность. Он страстно объяснял, почему провалился его поход, и не менее яростно описывал, какие трудности пришлось ему преодолеть, чтобы выполнить поставленную задачу. В общем, принес он или не принес, а тем более, за чем его посылали, со стороны было не разобрать. Но, судя по тому, как Круг полез за койку, где хранилась банка с дистиллированной водой, Кирилл понял – героин. Он уже около месяца обходился без проклятого порошка. Ломку пережил более или менее, так себе. Благодаря наличию конвоира Киру так нашпиговали «колесами», что крутило, не до ломки. Но тут, при виде «чека» – дозы, аккуратно завернутой в серебристую фольгу, разум помутился. Неожиданно даже для себя он приподнялся на локте и тихо попросил:

    – Круг, слышь, оставь на пять точек…

    Круг блеснул масленой улыбкой и быстро сказал:

    – Поздно, Кирюха. Тут и так джюз грамм было, а я еще Вовке обещал, пойду, отнесу.

    Деловито всунул ноги в тапочки и зашлепал по продолу, с понтом, до Вовки. До Кирилла в сто первый раз дошло – в отраве друзей нет. И пока его терзали смутные сомнения: то ли радоваться, что уберегся от срыва, то ли огорчаться, что не удалось раскумариться и отвлечься от серости будней, – вернулся Круг. По его зрачкам и голосу сразу стало понятно, какому Вовке достался остаток дозы. Он наклонился к Кириллу и прошептал:

    – Слышь, давай завтра скинемся по три листа, тут кайф классный. Нам с тобой как раз на два тычка хватит.

    – Хорошо, – кивнул головой Кирилл. Его уже крутило так, словно ломка была в самом разгаре. Обжигающая волна желания заливала разум потоками бешеной крови. Сердце, как гигантская пиявка, выпивало остатки мыслей и выкидывало в вены отраву. Перелом. Точка, сводящая на нет все предыдущие усилия. Точка, благодаря которой бытует убеждение, что бывших наркоманов не существует. Точка. Тире. Где взять денег?! Родители не дадут, не верят они в сказки о пирожках. Врачи предупредили. А если и дадут, от силы сто, ну, двести. Остается Н. Если придет. Кирилл уже проклинал момент, когда увидел Круга с дозой. Теперь неважно было даже то, достанут они дозу или нет – сегодняшний вечер, ночь и утро следующего дня отравлены. И сколько будет это длиться, он не знал. Ему было по фиг. Его ломало.

    Собор


    Новые, еще неизведанные чувства накрыли Мефодия с головой. Подобно тому, как человек, никогда не видевший не то что моря, но даже бассейна, проживший всю жизнь в пустыне, вдруг окажется на океаническом побережье. Глаза отказываются верить в разлитое до горизонта небо, а тело, недоверчиво сотрясаемое некоей внутренней дрожью, погружается в ласковое тепло волн. Много раз Мефодий проходил мимо здания городского Собора. Рядом находилась любимая им с детства чебуречная, куда после тренировок забегал он перекусить перед школой. Но войти внутрь Храма… Даже мысль об этом могла показаться ему тогда идиотской. Все представление о внутреннем убранстве церкви основывалось у него на фильме «Вий». А тут…

    Он, робея, подталкиваемый Витькой в спину, переступил массивный деревянный порог.

    – Перекрестись, – прошептал Витька ему на ухо. И этот тихий, словно свистящий шепот прогремел раскатом грома, разрушив старое и явив перед ошарашенным Мефодием всю вековую мощь и славу Православной Церкви.

    Своды купола, изображавшие Христа Вседержителя, казались выше неба. Паникадило резало глаза сильнее солнечных лучей. Аромат ладана кружил голову и только усиливал впечатление нереальности происходящего. Да что мог знать Мефодий, дитя своего века и безбожной страны, о Церкви. Знал, что да, есть Бог. Молятся ему в церкви, где служат попы. Точнее, не столько служат, сколько эксплуатируют и дурачат народ. Все эти представления, подобно старой коже, наросшей неким панцирем, сжимали и сдавливали его душу, и вот, сделан всего один шаг. И невидимая, но мощная, имеющая на это право рука вспорола окутывающую душу кожаную одежду, дарованную нашим прародителям при грехопадении, и воспарила оглушенная доселе невиданной свободой душа под самый купол, а сердце, казалось, первый раз в жизни забилось вольно и легко. Мефодий стоял завороженный, он боялся сделать даже один шаг, словно любое неосторожное, резкое движение могло прогнать очарование души, впервые прикоснувшейся к Богу.

    – Ну что встал как вкопанный? – Витька подталкивал Мефодия в спину. – Проходи. Надо свечи поставить, там вон у клироса – Голгофа, Распятие Господа нашего. Там свечу поставим. Потом у иконы Пантелиимона Целителя. Дальше – у Казанской…

    – Подожди, – Мефодий чуть ли не взмолился, – подожди, Вить, пять минут, я сейчас…

    – Что, почувствовала душа благодать? – продолжал назойливой мухой гудеть приятель над самым ухом Мефодия.

    – Ладно, – он понял: от Витьки, движимого самыми лучшими в его понимании побуждениями, так просто не избавиться. Да и очарование стало потихоньку отступать, освобождая место для более глубокого чувства торжества и благолепия. – Пойдем. – Мефодий с трепетом делал первые шаги по церкви, шел так, будто под ногами были не крашенные коричневой краской доски, а тонкое витражное стекло, и любой неосторожный шаг мог вдребезги разбить разостланное под ногами небо, тогда разверзнется ад, готовый принять душу, впервые почувствовавшую вкус и радость спасения…


    Антихрист…


    Проклятый изначально, обреченный до сотворения. Предвечный еще не создал мир, а уже проклял. Проклял именно его и Самого. Но у Самого было смягчающее проклятие, он, по крайней мере, обитал в одном измерении, Кирилл же вынужден был разрываться. Беседы с Демоном- хранителем приходилось передавать врачам, ловя на себе их сочувственные взгляды. Хотя, какое, к черту, сочувствие. Мимо этих врачей ежедневно проходит нескончаемая череда демонов, ангелов, инопланетян, агентов вражеских спецслужб. Нищенский заработок настолько притупил их человеколюбие и расшатал нервы, что рукава их белых халатов давно пора было удлинять и завязывать на спине подарочным бантом.

    Кирилл не болен, он – совсем другое дело, он – Антихрист! Кесарю – кесарево. Кирилл платил Дурдому установленную дань. Послушно, с отрешенным видом пил таблетки, покорно подставлял смешливой медсестре, хранительнице проце-Дурного кабинета, исколотые ягодицы, получая новую дозу здоровья, но здоровье это оказывалось хуже болезни. Заученно, как мантру, повторял он на всех консилиумах, обходах, вызовах к лечащему врачу: «Да, я знаю, что болен (грешен), но верую во единую, всемогущую психиатрию – науку, появившуюся раньше, чем первый человек сошел с ума, и во врачей, служащих ей, и из рук их надеюсь получить если не полное исцеление, то хотя бы облегчение. Аминь!»

    Врачи умилялись и верили его словам. Он же не верил ни врачам, ни, тем более, тому, что говорил им. Кесареву – кесарево. Он – Антихрист! Демон-хранитель, голос Самого подтверждают это ежедневно. Число его – 666. В 6-м отделении, 6-го числа, 6-го месяца. Окончательно уверовал после того, как принудчики угостили его в курилке чарсом, а Демьян напоил крепким чифирем. Он, Кирилл, – первая капля тех чернил, коими будет написана летопись нового мира, он – темное пятно, которое, расползаясь по листу, скроет его. Лист этот уже надорван войнами, экономическими катастрофами, предвыборными лихорадками. Кирилл проникнет в каждую из этих трещин, заполнит и разорвет, образовав одну Великую Пропасть!

    Падет ли в нее Предвечный? Умрет ли Бог? Скорее всего, да. Ведь Он сам говорил: Он есть Бог живых, а не мертвых, человек – образ, подобие Его, значит и Он – подобие и образ человека. Коли люди умрут, то Бог, если он не лжец, будет вынужден последовать за ними.

    Божье – Богу! Пророку – Про-Роково!

    Кирилл – Пророк, и доля его Про-Рокова. Предвещать гибель и быть безумным. Кассандра…

    Что есть Евангелие, как не наблюдение и описание врачами душ человеческих – Апостолами, одного Иисуса? История болезни мира. Анамнез.

    Сегодня наблюдаемый Иисус был возбужден, говорил, что пришел, чтобы умереть, – склонность к суициду. Сын Божий – мания величия. Торговцев вон из храма! – в поведении агрессивные нотки. Лечение: сульфазин под каждую лопатку, в каждую ягодицу. Крестом.

    Люди хотят жить. Напоминание о смерти – Табу. О чужой – неуместное, об их собственной – верх неприличия, хамство. На месте кладбищ – новые микрорайоны. Морги спрятать в глубине садов, смерть отменить, запретить первой главой Конституции.

    Пророков – в Дурдом! Здесь Кириллу верили все, кроме врачей, родственников, Н. и вообще всех, кто находился по ту сторону оконной решетки.

    Обреченных в своем неведеньи…

    Вина

    Словно кто-то пил жизнерадостность Мефодия. Постоянные покая­ния во всем. В поступках, мыслях, желаниях. Грешен – суровый приговор Небесной канцелярии. Церковь долгое время представляла Предвечного в образе строгого партийного функционера. Не ограниченного ничем. Ни вышестоящей инстанции, ни комиссии по правам человека. Каждый виновен уже в том, что родился. Угораздил же тебя бес. Всё последствия первой в истории человека провокации, с яблоками. Вляпалось человечество в джем, словно в навоз. И не могло не вляпаться. А теперь кается, бедное, за грехи чужие, все вместе и каждый в отдельности. И чем больше дашь ты слабины в покаянии, тем больше к разверзнутой ране твоей души, словно кровососы, поналетят другие грехи. Грамотный провизор-священник будет приставлять одну за другой пиявки твоего несовершенства. Радость перейдет в запретный раздел жизни. Что бы там ни твердил Бог и сын его о наслаждении дарованной ими жизни – это ересь. Какая уже тут радость? Уныние, скорбь – вот главный залог безмолвного спасения. Хотя, опять же грех. За последний век научного прогресса Церковь несколько утратила свою привлекательность, словно большое зеркало разбилось на сотни осколков. Теперь же слуги Церкви спешно пытались вернуть утраченные и завоевать новые позиции. Предвечный превратился в загнанного осла. Именем его словно плугом пахалось безбрежное поле душ человеческих и засевалось в них все, что угодно, – вырастало соответственно то же.

    Утро

    …Санитар провел Кирилла в кабинет и, услужливо пододвинув стул, насильно на него усадил. Кирилл сквозь пелену после той дряни, которой его вчера обкололи, под жалостливые завывания медсестры и в тисках рук того же санитара разглядел высившуюся над всеми фигуру, как он впоследствии узнал, его лечащего врача. Именно высившуюся, а точнее, даже возвышавшуюся.

    Фигура врача была монументальна, как вся медицина в целом. «Именно таким и должен быть настоящий врач, – промелькнуло у Кирилла в голове, – чтоб при одном взгляде пропадали всякие сомнения в его врачевательских способностях и правоте».

    На фоне белизны халата лицо выделялось красноватым пятном, на котором глаза, нос, рот постоянно менялись местами, словно водили дьявольский хоровод. Невольно Кириллу пришло на ум сравнение с какофонией звуков.

    Но царящий на лице хаос на самом деле подчинен строгой безжалостной логике. Причем глаза были подобны скрипкам, визгливо вгрызающимся в разум; нос, размеренно и натужно дышащий, напоминал геликон; а влажные полные губы, отчеканивая камнями падающие слова, играли партию ударных. А вокруг – резкими звуками арфы – пенился ненатурально рыжий крашеный волос.

    Сначала Кирилл подумал – виденье, но при последующих встречах понял, что первое впечатление от Инны Георгиевны было, на удивление, верным…


    Просмотров: 76 | Добавил: fdrielf | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0