Что мы читаем?
Понедельник, 27.02.2017, 05:15
Меню сайта
Мини-чат
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Июль 2013  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Главная » 2013 » Июль » 15 » Что мы читаем?
    22:21
     

    Что мы читаем?

    Re: Что мы читаем?

    Автор: Посторонним В. ( Гость )

    1 февраля, 18:20


    Цитата
    Галерка

    не под всем, конечно, подписываюсь...

    но всё равно, - хорошо!



    Несколько строк вдогонку...



    Венедикт (Веничка) Ерофеев был не только "грустным алкоголиком", но и чрезвычайно эрудированным человеком,

    обладал феноменальной памятью, окончил школу с золотой медалью, учился на филологическом факультете МГУ,

    в Орехово-Зуевском, Владимирском и Коломенском педагогических институтах - всегда и везде отлично: "...стыдно

    в сорок пять лет учиться на одни пятерки, но все же лучше, чем быть пропойцей..."
    (из письма сестре) - и отовсюду

    был отчислен за вольнодумство...

    Слушал исключительно классическую музыку: Бах, Шуберт, Лист, Шаляпин - только классика, никакой эстрады.

    Он был ревностным любителем литературной классики, тонким знатоком поэзии и терпеть не мог невежества.

    Его книга "Москва-Петушки" стала признанной классикой... Сам он говорил, что пишет для того, чтобы читатели

    "пару страниц похохотали, а потом задумались и поскорбели немножко"...






    А.С.Пушкин. Евгений Онегин. Х гл.

    ...Сначала эти заговоры
    Между Лафитом и Клико
    Лишь были дружеские споры,
    И не входила глубоко
    В сердца мятежная наука,
    Все это было только скука,
    Безделье молодых умов,
    Забавы взрослых шалунов...





    Вен. Ерофеев. Москва-Петушки:

    — … Все ценные люди России, все нужные ей люди — все пили, как свиньи. А лишние, бестолковые — нет, не пили. Евгений Онегин в гостях у Лариных и выпил-то всего-навсего брусничной воды, и то его понос пробрал. А честные современники Онегина «между лафитом и клико» (заметьте: «между лафитом и клико! ») тем временем рождали мятежную науку и декабризм… А когда они, наконец, разбудили Герцена…
    — Как же! Разбудишь его, вашего Герцена! — рявкнул вдруг кто-то с правой стороны. Мы все вздрогнули и повернулись направо. Это рявкал амур в коверкотовом пальто.
    — Ему еще в Храпунове надо было выходить, этому Герцену, а он все едет, собака!..





    Борис Гребенщиков о песне "Зимняя роза" в интервью 2003 г.:

    БГ: - Это вообще песня! Эта песня - втройне песня! Она была написана так же, как она поется сейчас, в купе поезда "Одесса-Киев" за выпиванием "Шато Лафит", - просто одним дыханием. Мы выпивали бутылку, я писал куплет, выпивали следующую бутылку, я писал следующий куплет. Так всё внутри накипело, что выплеснулось - пфух! - как из чайника. Будь моя воля, я б сделал там не 10, а 12 куплетов.

    - Чья же тут воля, как не ваша?

    БГ: - Надо ж и честь знать... У нас с Майком был в свое время долговременный турнир, - кто напишет самую длинную песню с наибольшим количеством куплетов. Он победил в итоге с "Городом N.", но в "Зимней Розе" я с ним сравнялся.



    Re: Что мы читаем?

    Автор: Посторонним В. ( Гость )

    4 февраля, 01:34







    Антон Павлович Чехов

    МЫСЛИТЕЛЬ


    Знойный полдень. В воздухе ни звуков, ни движений... Вся природа похожа на одну очень большую, забытую богом и людьми, усадьбу. Под опустившейся листвой старой липы, стоящей около квартиры тюремного смотрителя Яшкина, за маленьким треногим столом сидят сам Яшкин и его гость, штатный смотритель уездного училища Пимфов. Оба без сюртуков; жилетки их расстёгнуты; лица потны, красны, неподвижны; способность их выражать что-нибудь парализована зноем... Лицо Пимфова совсем скисло и заплыло ленью, глаза его посоловели, нижняя губа отвисла. В глазах же и на лбу у Яшкина ещё заметна кое-какая деятельность; по-видимому, он о чём-то думает... Оба глядят друг на друга, молчат и выражают свои мучения пыхтеньем и хлопаньем ладонями по мухам. На столе графин с водкой, мочалистая варёная говядина и коробка из-под сардин с серой солью. Выпиты уже первая, вторая, третья...

    — Да-с! — издаёт вдруг Яшкин, и так неожиданно, что собака, дремлющая недалеко от стола, вздрагивает и, поджав хвост, бежит в сторону. — Да-с! Что ни говорите, Филипп Максимыч, а в русском языке очень много лишних знаков препинания!

    — То есть, почему же-с? — скромно вопрошает Пимфов, вынимая из рюмки крылышко мухи. — Хотя и много знаков, но каждый из них имеет своё значение и место.

    — Уж это вы оставьте! Никакого значения не имеют ваши знаки. Одно только мудрование... Наставит десяток запятых в одной строчке и думает, что он умный. Например, товарищ прокурора Меринов после каждого слова запятую ставит. Для чего это? Милостивый государь — запятая, посетив тюрьму такого-то числа — запятая, я заметил — запятая, что арестанты — запятая... тьфу! В глазах рябит! Да и в книгах то же самое... Точка с запятой, двоеточие, кавычки разные. Противно читать даже. А иной франт, мало ему одной точки, возьмёт и натыкает их целый ряд... Для чего это?

    — Наука того требует... — вздыхает Пимфов.

    — Наука... Умопомрачение, а не наука... Для форсу выдумали... пыль в глаза пущать... Например, ни в одном иностранном языке нет этого ять, а в России есть... Для чего он, спрашивается? Напиши ты хлеб с ятем или без ятя, нешто не всё равно?

    — Бог знает что вы говорите, Илья Мартыныч! — обижается Пимфов. — Как же это можно хлеб через е писать? Такое говорят, что слушать даже неприятно.

    Пимфов выпивает рюмку и, обиженно моргая глазами, отворачивает лицо в сторону.

    — Да и секли же меня за этот ять! — продолжает Яшкин. — Помню это, вызывает меня раз учитель к чёрной доске и диктует: «Лекарь уехал в город». Я взял и написал лекарь с е. Выпорол. Через неделю опять к доске, опять пиши: «Лекарь уехал в город». Пишу на этот раз с ятем. Опять пороть. За что же, Иван Фомич? Помилуйте, сами же вы говорили, что тут ять нужно! «Тогда, говорит, я заблуждался, прочитав же вчера сочинение некоего академика о ять в слове лекарь, соглашаюсь с академией наук. Порю же я тебя по долгу присяги»... Ну, и порол. Да и у моего Васютки всегда ухо вспухши от этого ять... Будь я министром, запретил бы я вашему брату ятем людей морочить.

    — Прощайте, — вздыхает Пимфов, моргая глазами и надевая сюртук. — Не могу я слышать, ежели про науки...

    — Ну, ну, ну... уж и обиделся! — говорит Яшкин, хватая Пимфова за рукав. — Я ведь это так, для разговора только... Ну, сядем, выпьем!

    Оскорблённый Пимфов садится, выпивает и отворачивает лицо в сторону. Наступает тишина. Мимо пьющих кухарка Феона проносит лохань с помоями. Слышится помойный плеск и визг облитой собаки. Безжизненное лицо Пимфова раскисает ещё больше; вот-вот растает от жары и потечёт вниз на жилетку. На лбу Яшкина собираются морщинки. Он сосредоточенно глядит на мочалистую говядину и думает... Подходит к столу инвалид, угрюмо косится на графин и, увидев, что он пуст, приносит новую порцию... Ещё выпивают.

    — Да-с! — говорит вдруг Яшкин.

    Пимфов вздрагивает и с испугом глядит на Яшкина. Он ждёт от него новых ересей.

    — Да-с! — повторяет Яшкин, задумчиво глядя на графин. — По моему мнению, и наук много лишних!

    — То есть, как же это-с? — тихо спрашивает Пимфов. — Какие науки вы находите лишними?

    — Всякие... Чем больше наук знает человек, тем больше он мечтает о себе. Гордости больше... Я бы перевешал все эти... науки... Ну, ну... уж и обиделся! Экий какой, ей-богу, обидчивый, слова сказать нельзя! Сядем, выпьем!

    Подходит Феона и, сердито тыкая в стороны своими пухлыми локтями, ставит перед приятелями зелёные щи в миске. Начинается громкое хлебание и чавканье. Словно из земли вырастают три собаки и кошка. Они стоят перед столом и умильно поглядывают на жующие рты. За щами следует молочная каша, которую Феона ставит с такой злобой, что со стола сыплются ложки и корки. Перед кашей приятели молча выпивают.

    — Всё на этом свете лишнее! — замечает вдруг Яшкин.

    Пимфов роняет на колени ложку, испуганно глядит на Яшкина, хочет протестовать, но язык ослабел от хмеля и запутался в густой каше... Вместо обычного «то есть, как же это-с?» получается одно только мычание.

    — Всё лишнее... — продолжает Яшкин. — И науки, и люди... и тюремные заведения, и мухи... и каша... И вы лишний... Хоть вы и хороший человек, и в Бога веруете, но и вы лишний...

    — Прощайте, Илья Мартыныч! — лепечет Пимфов, силясь надеть сюртук и никак не попадая в рукава.

    — Сейчас вот мы натрескались, налопались, — а для чего это? Так... Всё это лишнее... Едим и сами не знаем, для чего... Ну, ну... уж и обиделся! Я ведь это так только... для разговора! И куда вам идти? Посидим, потолкуем... выпьем!

    Наступает тишина, изредка только прерываемая звяканьем рюмок да пьяным покрякиваньем... Солнце начинает уже клониться к западу, и тень липы всё растёт и растёт. Приходит Феона и, фыркая, резко махая руками, расстилает около стола коврик. Приятели молча выпивают по последней, располагаются на ковре и, повернувшись друг к другу спинами, начинают засыпать...

    «Слава Богу, — думает Пимфов, — сегодня не дошёл до сотворения мира и иерархии, а то бы волосы дыбом, хоть святых выноси...»

    Re: Что мы читаем?

    Автор: Посторонним В. ( Гость )

    6 февраля, 17:38


    Татьяна Толстая


    ГОРОД


    Есть люди, которые живут напротив Манхэттена, за Гудзоном, а в Нью-Йорке никогда не были: страшно. Сумочку могут вырвать. Серьги. Убить могут. Ну и вообще. Ты лег в тихую постельку, завернувшись с головой в одеяло, а за спиной, а за рекой не спит, ворочается, мигает адскими огнями, что-то задумал, что-то проворачивает, куда-то рвется страшный город, черными спицами нацелившийся в красноватое небо.

    ти страхи остались с восьмидесятых годов, когда Нью-Йорк еще был опасным городом, и неопытного приезжего, провинциала - а в отношении Нью-Йорка всякий человек провинциал - предупреждали: в метро не спускаться, людям на улице в глаза не смотреть, в Сентрал-парк после наступления сумерек носа не совать. А этот перекресток опасен? - о, совершенно безопасен, кроме, конечно, юго-восточного угла: там кучкуются торговцы наркотиками; зато остальные три угла - стерильны. Иди спокойно. С провожатым, естественно.

    Да и как было не пугаться, если на каждого, кто въезжал в город через мост Джорджа Вашингтона на первом же светофоре совершалось маленькое, но эффективное нападение. Стоило тебе остановиться на красный свет, как сейчас же к машине подскакивал вымогатель с ведерком («обездоленный» в левой терминологии) и выплескивал на переднее стекло воду с мыльной пеной, ослепляя водителя. Водитель вопил, обездоленный мгновенно стирал часть пены скребком и протягивал руку за долларом: я вас обслужил, помыл, платите. Граждане либеральных взглядов («все люди братья») платили, чувствуя вину за свое благополучие; господа консерваторы («если он не пропил урожаю») лаяли, включали дворники, трясли кулаком, - а что толку, те и другие были равно обезображены пролетарской эякуляцией.

    Нельзя было войти в банк, не отпихнув локтем попрошайку, нельзя пройти квартала, не переступив через бездомного, устроившегося поспать на вентиляционной решетке метро, в слабом потоке теплого воздуха. Потом пришел новый мэр, и всех их куда-то дели. Так что теперь пугливые люди из-за Гудзона могут приехать и спокойно прогуляться по ужасному и прекрасному Нью-Йорку. С оглядкой, естественно.

    Некоторые жалеют, что городское дно более не явлено их глазам, человеческая палитра обеднела. Спору нет, дно колоритно, но ведь точно так же устроены и все прочие бесчисленные слои яростного города. На любом уровне, вплоть до самого недосягаемо высокого, люди заняты все тем же: кто впаривает тебе ненужные, но соблазнительные услуги (дизайнерскую одежду, роскошные автомобили, современное искусство), кто сплел сложную сеть налогов, поборов, кредитов и финансовых ловушек и подергивает за паутинку, а кто улегся на тепленькое местечко и не подвинется, не беспокойте его. На грязно-торговом Бродвее, в нижнем течении, где продают ту же дрянь, что в московских подземных переходах, стоит угольно-черный негр в вязаной шапочке и беспрерывно бормочет: «Ролекс, Ролекс, Мовадо, Мовадо, гуд прайс…», а пятьюдесятью улицами выше то же самое воркует его собрат в сверкающем, бронированном магазине - хочешь, пойди и послушай его, и если у тебя большое эго, ты отдашь большие деньги. С колебанием, естественно.

    Нью-Йорк - то место, где напирают, сталкиваются и карабкаются, обрываются - и снова карабкаются вверх, напирая, самые амбициозные, самые живучие, самые о себе возомнившие. Они напирают уже сто лет, и манхэттенский архитектурный частокол - зрительный образ этой страшной энергии, вечно растущий коралловый риф, продукт особого метаболизма воли. С какой стороны на него ни глянешь - через Гудзон или через Ист-ривер, с океана или с вертолета - Манхэттен потрясает: смотрите, смотрите, вон как его выперло! Густой лес фаллических символов - бутылочные ерши, стамески, напильники, сверла, паяльники с жабрами, светящиеся ночью, днем горящие яркой медью, зеленым золотом, голубоватым горным хрусталем; на вершинах громоздятся еще вершины, на вознесенных под небеса плоских крышах выстроены целые поместья: дома, заборы, сады; груды окон осыпаются с вершин в каменные долины, превращаясь там, внизу, в исполинские, пятиэтажные ворота витрин, набитых соблазнами; жизнь копошится по всей вертикали, гнездится на всей «подвижной лестнице Ламарка»: сложной резьбой, львиной, бараньей или девичьей головой будет украшена какая-нибудь балка или карниз на пятидесятом этаже, там, где увидеть ее сможет только чайка или сосед в доме напротив, а прохожий - никогда. Никогда. Но зато он увидит то, чего не видят верхние, подоблачные жильцы: он увидит, как чугунное тесто, застывая, просочилось, разыскало щели и трещины и вылезло наружу шишками, надолбами, крюками, решетками, столбиками для привязывания невидимого людям транспорта, какими-то цепями, какими-то замками, какими-то рамами; он пройдет по гулким люкам и железным листам, прикрывающим таинственные полупустоты различного назначения, ногами он ощутит дрожь и судорогу пронесшегося подземного поезда и подумает, что под Манхэттеном, рвущимся к синему небу, лежит Манхэттен утробный, подземный, уходящий в глубину - бог знает, на сколько этажей. Инь и Ян, корни и стволы, и ветки, и почки, и плоды, все сразу.

    Сюда надо привозить больных, расслабленных, потухших, потерявших интерес к жизни. Пусть хоть разозлятся! Пусть хоть позавидуют! Пусть хоть проклянут, - неважно, - кровь закипит, глаза засверкают, кулаки сожмутся: ух, я бы их всех! Очень хорошо, больной: вот вы уже и зашевелились. А потом поднять его на девяностый этаж на скоростном, хорошо пахнущем лифте и показать ему все богатства, всю славу земную, как в свое время Сатана показывал Христу. Господь не взял, не соблазнился, отверг, так на то он и Сын Божий. Зачем ему?
    А люди вот взяли.
    Им-то надо.
    А кому не надо - всегда можно устроиться в тайгу лесничим.



    2007 г.







    Re: Что мы читаем?

    Автор: Посторонним В. ( Гость )

    10 февраля, 19:33


    Виктор Михайлович Суходрев на протяжении почти сорока лет он был личным переводчиком Хрущева, Брежнева, Громыко, Микояна, Косыгина, Горбачева.


    ЯЗЫК МОЙ - ДРУГ МОЙ

    От Хрущева до Горбачева…


    (три небольшие главы)


    ВЕСЁЛЫЕ ЭСКАПАДЫ ТРЮДО


    Период существенного потепления и рaзвития отношений Советского Союзa с Кaнaдой связaн с именaми Косыгинa и Пьерa Трюдо.

    Впервые я встретился с Трюдо в Кaнaде, когдa ездил тудa вместе с нaшей пaрлaментской делегaцией, возглaвляемой членом Политбюро Д. С. Полянским. Трюдо тогдa был довольно молод, зaнимaл невысокую должность, кaжется помощникa министрa юстиции. Помню, он всех нaс порaзил тем, что появился нa официaльном приеме в цветaстой рубaшке, без гaлстукa и в сaндaлиях нa босу ногу. Что-то в нем было от хиппи, во всяком случaе, бросaлись в глaзa его неординaрное поведение и внешность.

    Впоследствии Трюдо довольно быстро зaвоевaл передовые позиции в прaвящей Либерaльной пaртии и в 1968 году стaл премьер-министром.

    Долгое время он остaвaлся холостяком, поэтому периодически ему приписывaли любовные связи то со знaменитыми aктрисaми, то с известными aристокрaткaми… Но нa его политическую кaрьеру это не влияло.

    Отношения с Кaнaдой у нaс рaзвивaлись спокойно, кaкой-то особой дружбы или врaжды не было. В СССР господствовaло мнение, по крaйней мере в верхaх, что Кaнaдa - это придaток Соединенных Штaтов, определенной сaмостоятельной политики у нее нет. В некоторой степени оно тaк и было. Трюдо же стaл проводить более незaвисимую от США политику, подчеркивaя отличия Кaнaды от своего могучего южного соседa. При этом он нaпоминaл, что у Кaнaды есть еще один сосед - через Северный полюс. И действительно, если посмотреть сверху нa глобус, то можно увидеть, что Кaнaдa и Россия не тaк уж дaлеки друг от другa. Примечaтельно и то, что сельскохозяйственные угодья Кaнaды, одной из сaмых крупных в мире стрaн - экспортеров пшеницы, нaходятся нa тех же широтaх, что и у нaс.

    Постепенно советские руководители осознaли, что у этой стрaны можно чему-то поучиться. А знaчит, стоит нaлaживaть с ней политические и экономические связи. Короче говоря, Трюдо приглaсили в Советский Союз, он принял приглaшение /1971 г./

    Незaдолго до этого произошло событие, которого дaвно ждaли все кaнaдцы: Пьер Трюдо нaконец женился. Было его симпaтичной избрaннице не больше девятнaдцaти лет, и онa произвелa неотрaзимое впечaтление нa нaших фaрисеев, когдa появилaсь нa трaпе сaмолетa в мини-юбке.



    ________________________________________________________________________________________________________________________
    Посторонним В.:

    Вот тут сделаю небольшой комментарий-уточнение. Виктор Михайлович немного ошибся в брачном возрасте Маргарет (Мэгги) Синклер.

    Когда она выходила замуж за Пьера Трюдо, ей уже исполнилось 22 года, а ему к тому времени было 50 лет. То есть разница в возрасте у

    них составляла 28 лет. Брачная церемония состоялась в Ванкувере 4 марта 1971 г. и была тайной. Только 12 человек приняли участие в

    ней, да и они поначалу считали, что собрались для совместного семейного фотопортрета. А помощники Трюдо думали, что пара поехала

    кататься на лыжах... Об уже состоявшейся церемонии бракосочетания было объявлено 5 марта 1971 года.


    А вот когда они познакомились в 1967 году во время отдыха на Таити (Трюдо был тогда министром юстиции), Маргарет было 18 лет, и, по

    её словам, она его, во-первых, не узнала, а во-вторых, совершенно не заинтересовалась им... Но менее чем через год настойчивость и

    обаяние Трюдо завоевали её сердце, и они начали встречаться.

    _______________________________________________________________________________________________________________________


    По протоколу, кaк известно, высоких гостей всегдa сопровождaет почетный эскорт мотоциклистов. И нa этот рaз они являли собой впечaтляющее зрелище - яркaя формa, белые шлемы. Я обрaтил внимaние, что Трюдо не отрывaясь смотрит нa мотоцикл, едущий, словно приклеенный, рядом с лимузином. Потом он неожидaнно спросил у сидящего с ним в мaшине Косыгинa:

    - А этот мотоцикл советского производствa?

    Алексей Николaевич посмотрел нa мотоцикл, нa нем почему-то не было никaких зaводских фирменных знaков.

    - Честно говоря, не знaю, но полaгaю, что дa, - ответил Косыгин.

    Трюдо сновa погрузился в изучение мотоциклa. Тaк и ехaл до резиденции… Мотоцикл порaзил его вообрaжение.

    Нa второй или третий день в Кремле состоялaсь встречa Трюдо с Председaтелем Президиумa Верховного Советa Н. В. Подгорным. Длилaсь онa недолго. Минут через двaдцaть Трюдо и сопровождaвшие его лицa вышли нa Ивaновскую площaдь Кремля и нaпрaвились к мaшине, рядом с которой стоял один из мотоциклов почетного эскортa. Зaвидев его, Трюдо вдруг ускорил шaг. Подошел. Посмотрел. Потрогaл. Потом перекинул ногу через седло, снял мотоцикл с опоры, со знaнием делa произвел мaнипуляции с рычaгaми упрaвления и рвaнул вперед. К ужaсу охрaны и, нaдо скaзaть, всех остaльных. Не успели мы прийти в себя, кaк Трюдо, сделaв полный круг по площaди, мaстерски зaтормозил буквaльно нa том же сaмом месте, откудa уехaл.

    - Хорошaя мaшинa, - зaявил он, приблизившись к нaм.

    Нaтянуто улыбaясь, нaши покивaли и быстро усaдили гостя в лимузин. Тaкого в Кремле не видывaли: почетный гость, глaвa инострaнного прaвительствa - и вдруг тaкой фортель.

    В кaнaдском посольстве дaвaли зaвтрaк в узком кругу в честь Косыгинa. Перед его нaчaлом Трюдо подвел Косыгинa к окну. Во дворе посольствa стоял крaсивый снегоход.

    - Господин премьер. Я хочу преподнести вaм этот типично кaнaдский подaрок, - скaзaл Трюдо, кивнув зa окно.

    Сегодня тaкие снегоходы в нaшей стрaне уже не редкость. Но в те временa это было невидaлью. Косыгин с большим интересом стaл рaссмaтривaть диковинный подaрок. Тепло поблaгодaрил Трюдо. Позже я узнaл, что снегоход передaли по просьбе Алексея Николaевичa нa один из нaших зaводов, чтобы и у нaс нaлaдить производство столь необходимых в северных рaйонaх мaшин.

    Неординaрность Трюдо проявлялaсь и в стиле одежды. В его гaрдеробе были ультрaмодные для того времени вещи: широченные гaлстуки, пиджaки с огромными лaцкaнaми, туфли нa плaтформе. Кaждый день он появлялся в новой рубaшке - однa ярче другой. А уж о ширине его рaсклешенных брюк и говорить не приходится.

    Трюдо водили в Большой теaтр, в Третьяковскую гaлерею. Он охотно всюду бывaл и однaжды вдруг спросил, a можно ли где-нибудь неофициaльно, просто с женой, без всяких сопровождaющих послушaть цыгaн, о которых ему тaк много рaсскaзывaли.

    Но кaк это - без сопровождaющих?! Нaш протокольный отдел тут же встaл нa уши. Мероприятие предстояло совершенно особенное. Доложили Косыгину, он дaл добро.

    В ресторaне "Архaнгельское" устроили концерт aртистов Московского музыкaльного цыгaнского теaтрa "Ромэн". Прислaли кремлевских официaнтов. Зaвезли продукты. Для обычных посетителей ресторaн был зaкрыт.

    Косыгин приехaл в ресторaн с дочерью Людмилой. Зa Косыгиным потянулaсь охрaнa, aдъютaнты, сотрудники МИДa, сопровождaющие. Собрaлось человек под пятьдесят. Трюдо, увидев эту толпу, помрaчнел. Понял, что зa публикa.

    Столики состaвили, кaк обычно нa официaльных бaнкетaх, буквой "П". Сервировкa - тaкaя же, кaк в Кремле. Все зaняли свои местa. Трюдо с нетерпением ждaл, когдa же выйдут цыгaне. Но мы были бы не мы, если б дaли гостю спокойно нaслaдиться цыгaнскими песнями и пляскaми. В зaл вошел директор теaтрa "Ромэн" и нaчaл читaть нудную лекцию о возникновении единственного в мире цыгaнского теaтрa… Все это сопровождaлось переводом. Трюдо томился. Но вот нaконец вышли долгождaнные цыгaне.

    Потом я узнaл, что aртистaм было строжaйше зaпрещено подходить к столу Трюдо ближе чем нa три метрa, a тaкже петь зaздрaвную песню, предлaгaя "Пьеру дорогому" выпить до днa…


    ДИСКОТЕКА ДЛЯ ПРЕМЬЕРА


    После окончания московской части визита Трюдо отправился в Киев. Он не мог не посетить украинскую столицу. В Канаде, как известно, проживает много выходцев с Украины. А в ряде районов Канады голоса украинцев вообще имеют решающее значение на выборах.
    На Украине Трюдо принимали радушно. Однако и там он внес некоторую сумятицу в привычный ход официального визита. После всех мероприятий — официальных бесед, возложения венков, посещения музеев и лавры — Трюдо вдруг изъявил желание посетить в Киеве дискотеку или ночной клуб, где бы он мог со своей женой потанцевать. Причем он хотел пойти только с женой, чтобы никого из официальных сопровождающих, а по возможности и охраны, не было. Просьбу эту он передал через меня. К тому моменту у нас сложились с ним неплохие личные отношения. Они, кстати, потом продолжались много лет и после того, как он ушел из большой политики.
    Начальник нашей охраны попросил 15–20 минут на подготовку. Тут же были мобилизованы украинские коллеги. Через некоторое время начальник охраны, подозвав меня, сказал, что все готово — Трюдо с женой могут отправляться на дискотеку. Он попросил также передать премьер-министру, что насчет охраны тот может не беспокоиться, он ее не увидит. Я обрадовал Трюдо: все улажено, а дискотека находится очень близко от резиденции — на Крещатике.
    — Вот и отлично, — ответил Трюдо, — тогда мы пойдем туда пешком.
    На этот раз все было так, как хотел гость. Его никто не сопровождал, кроме, разумеется, охраны. Но и она старалась быть незаметной. Я тоже пошел — на всякий случай.
    Те, кто бывал в Киеве в мае, наверное, помнят, что в это время там очень хорошо. В тот вечер по ярко освещенному Крещатику гуляли толпы молодых людей, смеялись, разговаривали. Многие сидели на скамейках под каштанами. На Трюдо никто не обращал внимания. Никому и в голову не могло прийти, что этот модно одетый пижон с бакенбардами, идущий в обнимку с худенькой длинноволосой девчонкой, — премьер-министр Канады.
    В клубе-дискотеке Трюдо провели к столику, накрытому на двоих. И началась шикарная имитация жизни якобы ночного клуба: свет убавили, музыка играла вовсю, «посетители» танцевали. Трюдо с женой немного выпили шампанского и тоже пустились в пляс. Так прошло часа полтора. Надо сказать, что канадская пара танцевала весьма бойко и зажигательно.




    БЕЛЫЙ ТАНЕЦ


    Визит Трюдо в нaшу стрaну зaвершился поездкой в Ленингрaд. Прогрaммa былa в общем стaндaртной. Обязaтельное посещение Пискaревского мемориaльного клaдбищa, Смольного, Эрмитaжa, официaльный бaнкет в Ленгорисполкоме. Но в последний вечер перед отлетом гостей домой, в Кaнaду, нaши удивили дaже Трюдо. Не дожидaясь его очередной эскaпaды, внезaпно объявили, что состоится дружеский ужин в ресторaне нa Невском проспекте (не помню сейчaс его нaзвaния, может быть "Кaвкaз"?) без официaльных тостов и церемоний. Тaм можно будет и потaнцевaть.

    Трюдо удивился, но, конечно, не откaзaлся. Все мы, кто сопровождaл премьер-министрa с кaнaдской и советской стороны, подъехaли к ресторaну, поднялись нa второй этaж и вошли в большой зaл. У боковой стены был нaкрыт длинный стол, зa которым легко уместилaсь вся компaния, сопровождaющaя Трюдо, включaя ленингрaдских хозяев.

    Подaвaли еду несколько нетипичную для кремлевской кухни, но очень вкусную. Игрaл хороший оркестр. Зaл был зaполнен посетителями. Трюдо и Мaргaрет чувствовaли себя вольготно, рaсковaнно. В кaкой-то момент из-зa соседнего столикa поднялaсь молодaя женщинa и подошлa к Трюдо. Слегкa нaклонившись, приглaсилa его нa белый тaнец, кaк это принято у нaс, но не нa Зaпaде. Я увидел удивление в глaзaх Трюдо и, нaдо скaзaть, сaм удивился, стaл оглядывaться, покa не зaметил зa одним из столиков в зaле нaшего нaчaльникa охрaны. Поймaл его взгляд, a зaтем и улыбку вместе с успокaивaющим жестом лaдони: мол, не беспокойся, все в порядке.

    Я понял и через стол шепнул Трюдо, что у нaс тaкие трaдиции, иногдa и дaмa приглaшaет кaвaлерa, дaже незнaкомого. Тому ничего не остaвaлось, кaк встaть и пойти нa площaдку для тaнцев.

    А спустя буквaльно минуту и около Мaргaрет окaзaлся симпaтичный молодой человек, который, тaкже с поклоном, приглaсил ее нa тaнец. Нaсколько я помню, онa все-тaки откaзaлaсь, a молодой человек вежливо отклaнялся и отошел к своему столику.

    Вернувшийся Трюдо зaметил, что он, пожaлуй, впервые стaлкивaется с подобной трaдицией, и нaши немедленно кинулись нaперебой ему объяснять, что тaкое "белый тaнец". Трюдо улыбaлся, соглaшaясь, что иногдa это дaже может быть интересно. Но зaтем, нaверное, для того чтобы ситуaция не повторилaсь и, возможно, чтобы "обезопaсить" себя в этом плaне, Трюдо стaл aнгaжировaть жену. Я зaметил, что вокруг кaнaдской пaры постоянно тaнцевaли одни и те же пaры - никому не мешaя, но и не подпускaя особенно близко к чете других тaнцоров. А зa столиком, где сидел нaчaльник охрaны вместе со своими ленингрaдскими коллегaми, цaрило полное спокойствие.

    Не могу не упомянуть еще об одном. Поездкa былa достaточно длительной, и, кaк это обычно бывaет у нaс, переводчиков, в отдельные свободные минуты мы обменивaлись впечaтлениями. С Мaргaрет Трюдо рaботaлa моя коллегa, о которой я уже упоминaл, Тaня Сиротинa. Мaргaрет мне понрaвилaсь, но рaботaть с ней не довелось: у нaс былa своя, мужскaя, прогрaммa, a у них соответственно женскaя. Вот я и поинтересовaлся у Тaни: кaкой Мaргaрет человек, кaк ведет себя? Онa скaзaлa, что в принципе женa Трюдо - очaровaтельнaя молодaя женщинa. Единственно, с ней трудно в плaне еды - онa откaзывaется то от одного, то от другого, короче говоря, кaпризничaет. А когдa ей предлaгaют зaкaзaть что-нибудь нa свой выбор (кремлевскaя обслугa, везде нaс сопровождaвшaя, былa нa все готовa, моглa удовлетворить любые вкусы), Мaргaрет не дaет определенного ответa.

    Я весело прокомментировaл это тaк: "Тaня, a может быть, онa просто беременнa?" Сиротинa дaже цыкнулa нa меня: "Вечно ты со своими шуткaми!.." Но… менее чем через девять месяцев Мaргaрет родилa Пьеру Трюдо первенцa. Вот вaм и шутки!



    Трюдо уехaл, но его еще долго вспоминaли. Визит кaнaдского премьер-министрa был отмечен не только его путешествием по городaм нaшей стрaны. Были подписaны вaжные соглaшения, принято Совместное коммюнике. Кто-то из членов Политбюро, вспомнив ультрaмодную для тех времен одежду, и особенно яркие гaлстуки, Трюдо, предложил оргaнизовaть и у нaс производство подобных ткaней, но его тут же осaдили: "Нет, нaм этого не нaдо. Пускaй Трюдо сaм тaкие гaлстуки носит…"

    Re: Что мы читаем?

    сообщений 22 576, с нами 8 лет

    14 февраля, 10:29




    ....В Харькове жил Велемир Хлебников. Решили его проведать.
    Очень большая квадратная комната. В углу железная кровать без матраца и тюфячка, в другом углу табурет. На табурете обгрызки кожи, дратва, старая оторванная подметка, сапожная игла и шило.
    Хлебников сидит на полу и копошится в каких-то ржавых, без шляпок, гвоздиках. На правой руке у него щиблета.
    Он встал нам навстречу и протянул руку с щиблетой.
    Я, улыбаясь, пожал старую дырявую подошву. Хлебников даже не заметил.
    Есенин спросил:
    — Это что у вас, Велемир Викторович, сапог вместо перчатки?
    Хлебников сконфузился и покраснел ушами — узкими, длинными, похожими на спущенные рога.
    — Вот… сам сапоги тачаю… садитесь…
    Сели на кровать.
    — Вот…
    И он обвел большими, серыми и чистыми, как у святых на иконах Дионисия Глушицкого, глазами пустынный квадрат, оклеенный желтыми выцветшими обоями.
    — …комната вот… прекрасная… только не люблю вот… мебели много… лишняя она… мешает.
    Я подумал, что Хлебников шутит.
    А он говорил строго, тормоша волосы, низко, под машинку остриженные после тифа.
    Голова у Хлебникова как стакан простого стекла, просвечивающий зеленым.
    — …и спать бы… вот можно на полу… а табурет нужен… заместо стола я на подоконнике… пишу… керосина у меня нет… вот и учусь в темноте… писать… всю ночь сегодня… поэму…
    И показал лист бумаги, исчерченный каракулями, сидящими друг на друге, сцепившимися и переплетшимися.
    Невозможно было прочесть ни одного слова.
    — Вы что же, разбираете это?
    — Нет… думал вот, строк сто написал… а когда вот рассвело… вот и…
    Глаза стали горькими:
    — Поэму… жаль вот… ну, ничего… я, знаете, вот научусь в темноте… непременно в темноте…
    На Хлебникове длинный черный сюртук с шелковыми лацканами и парусиновые брюки, стянутые ниже колен обмотками.
    Подкладка пальто служит тюфяком и простыней одновременно.
    Хлебников смотрит на мою голову — разделенную ровным, блестящим, как перламутр, пробором и выутюженную жесткой щеткой.
    — Мариенгоф, мне нравится вот, знаете, ваша прическа… я вот тоже такую себе сделаю…
    Есенин говорит:
    — Велемир Викторович, вы ведь Председатель Земного шара. Мы хотим в Городском харьковском театре всенародно и торжественным церемониалом упрочить ваше избрание.
    Хлебников благодарно жмет нам руки.



    Неделю спустя перед тысячеглазым залом совершается ритуал.
    Хлебников, в холщовой рясе, босой и со скрещенными на груди руками, выслушивает читаемые Есениным и мной акафисты, посвящающие его в Председатели.
    После каждого четверостишия, произносит:
    — Верую.
    Говорит «верую» так тихо, что еле слышим мы. Есенин толкает его в бок:
    — Велемир, говорите громче. Публика ни черта не слышит.
    Хлебников поднимает на него недоумевающие глаза, как бы спрашивая: «Но при чем же здесь публика?» И еще тише, одним движением рта, повторяет:
    — Верую.
    В заключение как символ Земного шара надеваем ему на палец кольцо, взятое на минуточку у четвертого участника вечера — Бориса Глубоковского. Опускается занавес.
    Глубоковский подходит к Хлебникову:
    — Велемир, снимай кольцо.
    Хлебников смотрит на него испуганно за спину.
    Глубоковский сердится:
    — Брось дурака ломать, отдавай кольцо!
    Есенин надрывается от смеха. У Хлебникова белеют губы:
    — Это… это… Шар… символ Земного шара… А я — вот… меня… Есенин и Мариенгоф в Председатели…
    Глубоковский, теряя терпение, грубо стаскивает кольцо с пальца. Председатель Земного шара, уткнувшись в пыльную театральную кулису, плачет светлыми и большими, как у лошади, слезами.

    Перед отъездом в Москву отпечатали мы в Харькове сборничек «Харчевня зорь»
    Есенин поместил в нем «Кобыльи корабли», я «Встречу», Хлебников — поэму и небольшое стихотворение:

    Голгофа
    Мариенгофа.
    Город
    Распорот.
    Воскресение
    Есенина.
    Господи, отелись,
    В шубе из лис.




    "Роман без вранья", А.Б.Мариенгоф

    _________________________________________________________
    Everything will be okay in the end. If it's not okay - it's not the end.

    Просмотров: 116 | Добавил: fdrielf | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0